Новости партнеров

Самое свежее

Михаил Поляков. Может, монархия, число сторонников которой все растет, спасет Россию? Если на Украине клоунада с избранием Зеленского, то в России что? Александр Росляков. Народ-донор и «депутаты ни от кого» Действительно ли олигархов отстранили от власти в России? Наша элита взошла на развале нашей страны – и сама исправиться не может Народ хочет призвать власть к ответу, та – ни в какую…
Loading...
Loading...
Загрузка...

Александр Росляков. Тарелка щей. Чем наши партократы лучше советских? Да ничем! И это убивает…

  • Громкий скандал в Совете Федерации по поводу котлет в его столовке, не отвечающей высоким вкусам тамошних застольцев, напомнил мне одну старинную историю в похожем духе.

    Когда я начинал карьеру журналиста в еще советской «Комсомольской правде», у меня там вышел один производственный конфликт.

    Отправили меня в командировку по тревожному, как называлось тогда, письму доярок одного совхоза, которым не давал житья заведующий фермой. На месте выяснилось, что этот откормленный на всем парном бугай был каким-то страшным половым тираном. Одних доярок уже грубо поимел, других дожимал до слез и увольнений, прыгал даже на малолетних дочерей его несчастных пассий.

    Обостренным нюхом новичка неладное я ощутил уже в попытке местного начальства ознаменовать мой приезд банкетом. Полный стол яств, водка, коньяк – и парторг слезно умолял меня с дороги остаканиться: дескать люди, женщины особенно, в силу зимы замерзли так, что если сейчас не выпьют, завтра слягут с воспалениями легких. Я говорю: кто ж не дает? Чокнулся своей рюмкой со всеми – и вернул ее, не поднося ко рту, на стол. Все тут же дружно повторили мой маневр – и расторопная прислуга мигом удалила все спиртное со стола.

    После чего я с перепугу потребовал себе в сопровождение секретаря райкома комсомола и следователя прокуратуры. И все беседы вел под протокол с подпиской об ответственности за дачу ложных показаний.

    Но все равно: в редакцию вернулся – на меня уже лежит донос. Мол я повел себя неправильно, не ознакомился, не внял, и потому все, что напишу, будет ложью. И заведующая моего отдела, старая дева с массой ее причуд, стопами Цезаря, не дозволявшего жене и подозрений, задает мне страшную головомойку. Я ей кивать на протоколы, а она: «Мне этого не надо, мне надо, чтобы не было вот этого!» – и тычет своим партноменклатурным пальчиком в поклепное письмо.

    Затем строчит ответ: «День добрый, уважаемые те-то! Благодарим за внимание к газете!» Просит лицемеров извинить за меня, неопытного новичка, который будет наказан – перепечатывает этот подлый текст на бланк и несет на подпись к главному редактору Селезневу.

    Но тот, приняв довольно механически эту бумагу и начав уже подписывать ее, бросает: «Серьезно оступился малый?» И моя глупая цезарша в страхе лопочет, что никак нет – и даже все мои шаги заверены прокуратурой. Тогда Селезнев с недоумением отводит руку – так эта бумажка и осталась с половиной его подписи: «За что ж тогда мальца-то дрючим? А ну вздрючим тех, кто наклепал!»

    Возвращается она в отдел и швыряет мне на стол самый генеральный, цвета махаона в гневе, бланк:

    – Ну, твое счастье. Можешь сам на них что хочешь написать, Селезнев подпишет.

    И я с садистским удовольствием пишу: «В такой-то обком КПСС. Направляем вам письмо с клеветническими измышлениями таких-то… та-та-та… и просим дать принципиальную оценку». И уж им дают!

    Но я, как-то не смекнув, что уже нанес моей начальнице тяжкую подкожную обиду, тащу следом и заметку. Где в сочных красках – все подробности лирического беспредела бугая, беда которых только в том, что обогнали время лет на десять. И моя цезарша с ее неутоленным женским чувством багровеет: «Ну знаешь, это уже слишком. Этого тебе тут не позволят! Каких-то сучек покрывать!» И по ее идущему со дна колодца гневу я вижу с изумлением, что больше всего в заметке ей глянулся как раз сам красочно изображенный мной бугай.

    Но у меня, уже окрыленного первой победой, хватает дерзости пустить заметку по инстанции через ее голову. Мужики ржут: «Соображаешь хоть, кому ты это сунул?» – «Так я чем виноват, что у нее по этой части ерунда?» – «Факты хоть замени приличными!» – «Так он нарочно ничего приличного не делает!» – «А этого никто не тиснет все равно, очко у всех играет, дурачок!»

    Заметку мою все же напечатали – но в очень смешном виде. Каждый из приложивших к ней по ходу дела руку убрал из нее какую-то казавшуюся наиболее скабрезной часть. В итоге вся фактура ушла вовсе, остался только голый пафос, что такой-то – сущий гад. А почему – этого уже читателю не представлялось никакой возможности понять…

     

    А тогда в «Советской России», самой партийной из газет, сидевшей в том же, что и «Комсомолка, здании, работал юный корифей Андрей Черненко, всего-то чуть постарше моего. После обмена партбилетов на чубайсовские чеки он, рядовой сержант запаса, неисповедимыми путями вышел в действующие генералы – став начальником центра общественных связей ФСБ. А затем – замминистром МВД и еще бог знает кем в наших спецслужбах.

    Я с ним был слегка знаком, где-то лакали вместе водку – и вот как-то мы с ним стоим в очереди в буфете-столовке на последнем, венчавшем всю редакционную постройку этаже. Очередь шла вяло, одна девчонка на раздаче не справлялась с нашествием оголодавших к вечеру. Но приближение к заветной цели – наконец-то выкушать добротный кусок мяса – развязало его неболтливый вообще язык по поводу моей, известной и ему истории:

    – Спокойней, старик, будь к таким вещам, мой тебе совет. Ну переделай, как хотят, тебя что, от этого убудет? Ты просто съездил – и в тебе еще кипит. Спусти пар. Если хочешь здесь работать, не надо этими ужасами пугать, все равно дальше этажа не уйдет, озлишь всех только… Щи полные и бифштекс, – он наконец достиг желанной цели.

    И, загрузив поднос, своей неколебимой, как у моряка на колебимой палубе, походкой понес его к столу. Пока готовился мой кофе, я продолжал невольно любоваться им. С чувством рачительного едока он обтер салфеткой ложку с вилкой, развел крепкие локти, взяв наизготовку инструмент…

    От его плотного, коротко стриженого загривка веяло лютым спокойствием уверенного в себе на все сто профессионала. Вот так же точно он брал в свою бойцовую ладонь перо, спокойно обращая трепетные факты жизни в бестрепетный газетный материал. И эту поступательную неотвратимость не мог смутить никто – даже известный всем на наших этажах хохмач из «Комсомолки» Миша Палиевский с его двумя коронными примочками: «Писатель! Классик! Автор монографии «Литература – это я»!» И еще – когда в типографии верстались его стишки о Ленине и патриотике или какой-нибудь первополосный официоз: «Внимание! Ключ на старт! От-сос!»

    И даже машинистки по своим неписаным законам печатали бесспорные и никогда не заходившие на второй круг Андреевы статьи в первую очередь…

    Он сделал первый зачерп, со спины было видно, как вся фигура подалась навстречу пище. Но тотчас пригнутые плечи разошлись, ложка с плеском полетела в щи, он развернулся, и я увидел лютый, несообразный ни с чем гнев в его лице. Он встал с тарелкой и стремительно пронес ее на стойку:

    – Опять холодное! Сколько раз можно говорить!

     Девчонка, растерявшись сразу, следом кинулась к импульсивной самозащите:

    – Я не могу каждому наливать, вас много, а я одна.

    – Не можешь, поищи себе другое место. Мы можем хоть у себя здесь иметь приличный буфет!

    – Да я заменю, заменю, не кричите только.

    Она занялась заменой; шевельнувшаяся было во мне шутка на предмет столь ярой привередливости тут же сдохла по соседству с убийственным, прожигавшим нерадивую буфетчицу взглядом корифея. Он молча принял свеженалитое и унес на свое место. Но теперь его загривок источал, взамен прежнего, отравленное на все сто процентов удовольствие и бурю духа во весь объем большой тарелки.

    Я наконец получил свой кофе, но испил его, не решась примкнуть к сердитому рубаке, за другим столиком – и поспешил уйти. Мне стало как-то не по себе при мысли о том, как он сейчас расправится со сбитым на одной крови со мной бифштексом…

       

    И вот вся эта наша партноменклатурная надстройка, к моему изумлению и ужасу, так и не изменилась ничуть с тех упадочных советских лет. Как была до основания уперта в свой борщ с котлетой и в дремучий страх перед начальством, основополагающий для дикаря – так и по сей день не ушла с тех рельс ни на волос, ни на йоту.

    За что ж боролись? За что пали миллионы после крушения СССР, неладного в моральном плане, но в социальном очень даже ладного для большинства? За то лишь, чтобы та же номенклатура, обожравшаяся уже до того, что из глаз и ушей лезет еда, бушевала «до потери безобразия» в той же тарелке щей?

16

Комментарии

4 комментария
  • Владимир Красилов
    Владимир Красилов30 сентября 2017 г.+2
    Не только мелко, но и пакостно:(
  • Николай Астров
    Николай Астров30 сентября 2017 г.+5
    Вы не совсем правы, Александр. Современная номенклатура на самом деле гораздо хуже, чем в советское время. Те хоть и хапали, но меру знали и за границу не вывозили, да и дети их учились в советских вузах (хотя и в элитных). Нынешние же хапают всем чем могут хапнуть, и прут за бугор всё что могут упереть, и детей отправляют туда же на учёбу и воспитание. Если в РФ ещё лет десять продержатся такие порядки, то вся эта взращённая на Западе шушера вернётся в Россию и заступит на места своих папаш и мамаш. Вот тогда-то точно будет полная... катастрофа.
    • Андрей Громадский
      Андрей Громадский30 сентября 2017 г.
      Вот именно.Сдаётся мне, что советские партократы всё же знали кой-какие берега. А вот про нынешних можно сказать словами песни: «Расцвела буйным цветом "малина", разухабилась разная тварь». Совсем страх потеряли граждане на кормлении.
  • Виталий Витальевич Бурлуцкий
    Виталий Витальевич Бурлуцкий30 сентября 2017 г.
    Жаль мужика. Так дураком и помрёт. Полная неспособность обучаться.