Самое свежее

Александр Росляков. Почему нам не страшны болезни в старости и Нюрнберг в будущем? Алексей Рощин. Казус «Дождя» Аббас Галлямов. Либералы будут делать революцию в России, патриоты – на мешать Эль Мюрид. Почему Финляндия устремилась в НАТО Какими должны быть законы Александр Росляков. Под бывшим игом Украины: смерть в Крыму

Семен Гудзенко: «Я был пехотой в поле чистом…»

  • Из всех советских поэтов-фронтовиков Семен Гудзенко – самый, пожалуй, достоверный и пронзительный. Сразу после войны он написал: «Мы не от старости умрем, от старых ран умрем…» Так с ним и случилось: он умер в 1953 году молодым, 30-летним, от старых ран.

    Он родился в Киеве в 1922 году, в 1939-м поступил в Московский институт философии, литературы и истории (ИФЛИ), в 1941-м ушёл добровольцем на фронт, в 1942-м был тяжело ранен. После госпиталя работал корреспондентом во фронтовой газете «Суворовский натиск». Но контузия, полученная им на фронте, медленно убивала его.

    О последних месяцах его жизни рассказал поэт Евгений Долматовский: «Это новый подвиг, который по праву можно поставить рядом с подвигом Николая Островского и Алексея Маресьева: прикованный к постели поэт, точно знающий, что его недуг смертелен, продолжал оставаться солдатом и строителем. У его постели собирались друзья, чтобы говорить с ним не о недугах и лекарствах, а о борьбе вьетнамского народа за свою независимость, о строительстве на Волге и Днепре, о новых изобретениях и открытиях, и, конечно, о стихах. В последние месяцы своей жизни Гудзенко, уже не могший писать сам, диктовал свои стихотворения, которые несомненно войдут в золотой фонд советской поэзии…»

    Мы публикуем несколько стихотворений о войне этого обжигающе правдивого поэта. Эти стихи мог написать только тот, кто в самую страшную годину беззаветно верил в нашу Победу.

    Пользуясь случаем, поздравляю всех наших читателей с великим праздником Победы!

    Сергей Сергиенко

     

     

    Перед атакой

     

    Когда на смерть идут – поют,

    а перед этим можно плакать.

    Ведь самый страшный час в бою –

    час ожидания атаки.

     

    Снег минами изрыт вокруг

    и почернел от пыли минной.

    Разрыв – и умирает друг.

    И, значит, смерть проходит мимо.

     

    Сейчас настанет мой черед,

    за мной одним идет охота.

    Ракеты просит небосвод

    и вмерзшая в снега пехота.

     

    Мне кажется, что я магнит,

    что я притягиваю мины.

    Разрыв – и лейтенант хрипит.

    И смерть опять проходит мимо.

     

    Но мы уже не в силах ждать.

    И нас ведет через траншеи

    окоченевшая вражда,

    штыком дырявящая шеи.

     

    Бой был коротким. А потом

    глушили водку ледяную,

    и выковыривал ножом

    из-под ногтей я кровь чужую.

     

    1942

     

    Баллада о дружбе

     

    Так в блиндаже хранят уют

    коптилки керосиновой.

    Так дыхание берегут,

    когда ползут сквозь минный вой.

    Так раненые кровь хранят,

    руками сжав культяпки ног.

     

    ...Был друг хороший у меня,

    и дружбу молча я берег.

    И дружбы не было нежней.

    Пускай мой след в снегах простыл, –

    среди запутанных лыжней

    мою всегда он находил.

     

    Он возвращался по ночам...

    Услышав скрип его сапог,

    я знал – от стужи он продрог

    или от пота он промок.

     

    Мы нашу дружбу берегли,

    как пехотинцы берегут

    метр окровавленной земли,

    когда его в боях берут.

     

    Но стал и в нашем дележе

    Сна и консервов на двоих

    вопрос: кому из нас двоих

    остаться на войне в живых?

     

    И он опять напомнил мне,

    что ждет его в Тюмени сын.

    Ну что скажу! Ведь на войне

    я в первый раз побрил усы.

    И, видно, жизнь ему вдвойне

    дороже и нужней, чем мне…

     

    Час дал на сборы капитан.

    Не малый срок, не милый срок...

    Я совестью себя пытал:

    решил, что дружбу зря берег.

    Мне дьявольски хотелось жить, –

    пусть даже врозь, пусть не дружить.

     

    Ну хорошо, пусть мне идти,

    пусть он останется в живых.

    Поделит с кем-нибудь в пути

    и хлеб, и дружбу на двоих.

    И я шагнул через порог...

     

    Но было мне не суждено

    погибнуть в переделке этой.

    Твердя проклятие одно,

    Приполз я на КП к рассвету.

     

    В землянке рассказали мне,

    что по моей лыжне ушел он.

    Так это он всю ночь в огне

    глушил их исступленно толом!

     

    Так это он из-за бугра

    бил наповал из автомата!

    Так это он из всех наград

    избрал одну – любовь солдата!

     

    Он не вернулся. Мне в живых

    считаться, числиться по спискам.

    Но с кем я буду на двоих

    делить судьбу с армейским риском?

     

    Не зря мы дружбу берегли,

    как пехотинцы берегут

    метр окровавленной земли,

    когда его в боях берут.

     

    1942-1943

     

    * * *

    Я был пехотой в поле чистом,

    в грязи окопной и в огне.

    Я стал армейским журналистом

    в последний год на той войне.

     

    Но если снова воевать...

    Таков уже закон:

    пускай меня пошлют опять

    в стрелковый батальон.

     

    Быть под началом у старшин

    хотя бы треть пути,

    потом могу я с тех вершин

    в поэзию сойти.

     

    1944

     

    * * *

    На снегу белизны госпитальной

    умирал военврач, умирал военврач.

    Ты не плачь о нем, девушка, в городе дальнем,

    о своем ненаглядном, о милом не плачь.

     

    Наклонились над ним два сапера с бинтами,

    и шершавые руки коснулись плеча.

    Только птицы кричат в тишине за холмами.

    Только двое живых над убитым молчат.

     

    Это он их лечил в полевом медсанбате,

    по ночам приходил, говорил о тебе,

    о военной судьбе, о соседней палате

    и опять о веселой военной судьбе.

     

    Ты не плачь о нем, девушка, в городе дальнем,

    о своем ненаглядном, о милом не плачь.

    ...Одного человека не спас военврач –

    он лежит на снегу белизны госпитальной.

     

    1945, Венгрия

     

    Мое поколение

     

    Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.

    Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты.

    На живых порыжели от крови и глины шинели,

    на могилах у мертвых расцвели голубые цветы.

     

    Расцвели и опали... Проходит четвертая осень.

    Наши матери плачут, и ровесницы молча грустят.

    Мы не знали любви, не изведали счастья ремесел,

    нам досталась на долю нелегкая участь солдат.

     

    У погодков моих ни стихов, ни любви, ни покоя –

    только сила и зависть. А когда мы вернемся с войны,

    все долюбим сполна и напишем, ровесник, такое,

    что отцами-солдатами будут гордится сыны.

     

    Ну, а кто не вернется? Кому долюбить не придется?

    Ну, а кто в сорок первом первою пулей сражен?

    Зарыдает ровесница, мать на пороге забьется, –

    у погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жен.

     

    Кто вернется – долюбит? Нет! Сердца на это не хватит,

    и не надо погибшим, чтоб живые любили за них.

    Нет мужчины в семье – нет детей, нет хозяина в хате.

    Разве горю такому помогут рыданья живых?

     

    Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.

    Кто в атаку ходил, кто делился последним куском,

    тот поймет эту правду, – она к нам в окопы и щели

    приходила поспорить ворчливым, охрипшим баском.

     

    Пусть живые запомнят, и пусть поколения знают

    эту взятую с боем суровую правду солдат.

    И твои костыли, и смертельная рана сквозная,

    и могилы над Волгой, где тысячи юных лежат, –

    это наша судьба, это с ней мы ругались и пели,

    подымались в атаку и рвали над Бугом мосты.

     

    ...Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели,

    мы пред нашей Россией и в трудное время чисты.

     

    А когда мы вернемся, – а мы возвратимся с победой,

    все как черти упрямы, как люди живучи и злы, –

    пусть нам пива наварят и мяса нажарят к обеду,

    чтоб на ножках дубовых повсюду ломились столы.

     

    Мы поклонимся в ноги родным исстрадавшимся людям,

    матерей расцелуем и подруг, что дождались, любя.

    Вот когда мы вернемся и победу штыками добудем –

    все долюбим, ровесник, и работу найдем для себя.

     

    1945

     

    * * *

    Мы не от старости умрем –

    от старых ран умрем.

    Так разливай по кружкам ром,

    трофейный рыжий ром!

     

    В нем горечь, хмель и аромат

    заморской стороны.

    Его принес сюда солдат,

    вернувшийся с войны.

     

    Он видел столько городов!

    Старинных городов!

    Он рассказать о них готов

    и даже спеть готов.

     

    Так почему же он молчит?..

    Четвертый час молчит.

    То кружкой по столу стучит,

    то сапогом стучит.

     

    А у него желанье есть.

    Оно понятно вам?

    Он хочет знать, что было здесь,

    когда мы были там...

     

    1946

8

Комментарии

2 комментария
  • Сергей Белов
    Сергей Белов9 мая 2015 г.+2
    Они смогли сохранить СТРАНУ, а мы ......... Он хочет знать, что СТАЛО здесь. Пронзительные стихи.
  • Зоя Молокова
    Зоя Молокова18 февраля 2018 г.
    Спасибо Сергей за эту подборку стихов поэта Семена Гудзенко.